Неточные совпадения
В последнее
время между двумя свояками установилось как бы тайное враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты на сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать
личный оттенок разговоре.
Личное дело, занимавшее Левина во
время разговора его с братом, было следующее: в прошлом году, приехав однажды на покос и рассердившись на приказчика, Левин употребил свое средство успокоения — взял у мужика косу и стал косить.
Но через некоторое
время Прейс рассказал Климу о стачке ткачей в Петербурге, рассказал с такой гордостью, как будто он сам организовал эту стачку, и с таким восторгом, как бы говорил о своем
личном счастье.
Жесток и болезнен переход от патриархального строя жизни к иному, более сложному строю, в котором подымается
личное начало, до того
времени дремавшее.
В квартире номер сорок пять во дворе жил хранитель дома с незапамятных
времен. Это был квартальный Карасев, из бывших городовых, любимец генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова, при котором он состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных
личных поручений. Полиция боялась Карасева больше, чем самого князя, и потому в дом Олсуфьева, что бы там ни делалось, не совала своего носа.
— Прежде, когда я не был в
личном знакомстве с вами, — сказал Бьюмонт, — я хотел кончить дело сам. Теперь это неловко, потому что мы так хорошо знакомы. Чтобы не могло возникнуть потом никаких недоразумений, я писал об этом фирме, то есть о том, что я во
время торговых переговоров познакомился с управляющим, у которого почти весь капитал в акциях завода, я требовал, чтобы фирма прислала кого-нибудь заключить вместо меня это дело, и вот, как видите, приедет мистер Лотер.
Гимнастика, работа для упражнения силы, чтения — были
личными занятиями Рахметова; по его возвращении в Петербург, они брали у него только четвертую долю его
времени, остальное
время он занимался чужими делами или ничьими в особенности делами, постоянно соблюдая то же правило, как в чтении: не тратить
времени над второстепенными делами и с второстепенными людьми, заниматься только капитальными, от которых уже и без него изменяются второстепенные дела и руководимые люди.
Христос сделался безмерно близок нам, и мы можем опытно ощутить и вкусить эту близость, но Он в то же
время и безмерно далек от нас, и не только по
личным грехам нашим, но и вследствие общего состояния мира, по свойству нашего «зона».
Нравственность неизбежно разлагается вместе с упадком религии, хотя до
времени это и может маскироваться смягчением нравов и поднятием
личной годности.
В настоящее
время, когда вкус к серьезной и мужественной религии вообще потерян и капризом субъективности с ее прихотливо сменяющимися настроениями дорожат белее, нежели суровой и требовательной религией, не терпящей детского своеволия, религиозный индивидуализм находится в особой чести: те, кто еще снисходят до религии, чаще всего соглашаются иметь ее только индивидуально;
личное своеволие явным образом смешивается при этом со свободой, которая достигается именно победой над своеволием.
И здесь снова выступает огромное значение уже кристаллизованного, отлившегося в догматы, культ и быт церковного предания, исторической церкви, которая всегда умеряет самозваные притязания от имени «церкви мистической», т. е. нередко от имени своей
личной мистики (или же, что бывает еще чаще и особенно в наше
время, одной лишь мистической идеологии, принимаемой по скудости мистического опыта за подлинную мистику).
Многое, не взошедшее в «Полярную звезду», взошло в это издание — но всего я не могу еще передать читателям по разным общим и
личным причинам. Не за горами и то
время, когда напечатаются не только выпущенные страницы и главы, но и целый том, самый дорогой для меня…
Между нашей
личной и нашей исторической жизнью и концом не существует исторического
времени, нет математического измерения.
Социал-демократы в то
время относились ко мне враждебно, хотя я и сохранил некоторые
личные отношения и связи.
Но это лишь до того
времени, пока я не встречался с насильниками и не задевалась моя тема о свободе, о
личном достоинстве, о правах творчества.
Пока делались нарты и лыжи, я экскурсировал по окрестностям, но большую часть
времени проводил дома. Надо было все проверить, предусмотреть. Из
личного опыта я знал, что нельзя игнорировать многовековой опыт туземцев. Впоследствии я имел много случаев благодарить удэгейцев за то, что слушался их советов и делал так, как они говорили.
По моему
личному мнению, защитник, заявляя такую странную мысль, был в полнейшем убеждении, что он говорит самую либеральную, самую гуманную и прогрессивную вещь, какую только можно сказать в наше
время.
— Договаривайте, князь, — особенно плавно протянул он, — договаривайте. Я снисходителен, говорите все: признайтесь, что вам смешна даже мысль видеть пред собой человека в настоящем его унижении и… бесполезности, и в то же
время слышать, что этот человек был
личным свидетелем… великих событий. Он ничего еще не успел вам… насплетничать?
Повторяю: так долгое
время думал я, вслед за общепризнанным мнением о привилегиях детского возраста. Но чем больше я углублялся в детский вопрос, чем чаще припоминалось мне мое
личное прошлое и прошлое моей семьи, тем больше раскрывалась передо мною фальшь моих воззрений.
Так долгое
время думал и я, забывая о своем
личном прошлом.
Но я был
личным свидетелем другого исторического момента (войны 1853–1856 г.), близко напоминавшего собой двенадцатый год, и могу сказать утвердительно, что в сорокалетний промежуток
времени патриотическое чувство, за недостатком питания и жизненной разработки, в значительной мере потускнело.
В это же
время в тени громадной старой липы, под
личным надзором матушки, на разложенных в виде четырехугольников кирпичах, варилось варенье, для которого выбиралась самая лучшая ягода и самый крупный фрукт.
Мое
личное знакомство с Александром Николаевичем продолжалось много лет; но больше к нему я присматривался в первое
время и в Петербурге, где он обыкновенно жил у брата своего (тогда еще контрольного чиновника, а впоследствии министра), и в Москве, куда я попал к нему зимой в маленький домик у"Серебряных"бань, где-то на Яузе, и нашел его в обстановке, которая как нельзя больше подходила к лицу и жизни автора"Банкрута"и"Бедность — не порок".
В кружок его журналов (сначала"
Время", потом"Эпоха") я вхож не был, и наше
личное знакомство состоялось уже позднее, по поводу прекращения его журнала, когда"Библиотека"удовлетворяла его подписчиков.
Мы с ним вели знакомство до отъезда моего за границу. Я бывал у него в первое
время довольно часто, он меня познакомил со своей первой женой, любил приглашать к себе и вести дома беседы со множеством анекдотов и случаев из
личных воспоминаний. К его натуре у меня никогда не лежало сердце; но между нами все-таки установился такой тон, который воздерживал от всего слишком неприятного.
При нашей
личной встрече он сразу взял тот простой и благожелательный тон, который показывал, что, если он кого признает желательным сотрудником, он не будет его муштровать, накладывать на него свою редакторскую ферулу. Таким он и оставался все
время моей работы в «Отечественных записках» при его жизни до мучительной болезни, сведшей его в могилу, что случилось, когда я уже жил в Москве.
Он переживал тогда полосу своего первого отказа от работы беллетриста. Подробности этого разговора я расскажу ниже, когда буду делать"resume"моей
личной жизни (помимо журнала за тот же период
времени). А здесь только упоминаю о чисто фактической стороне моих сношений с тогдашними светилами нашей изящной словесности.
Если б моя
личная жизнь после встречи с С.А.Зборжевской не получила уже другого содержания, введя меня в воздух интимных чувств, которого я много лет был совершенно лишен, я бы имел больше
времени для работы романиста и мои"Дельцы"не затянулись бы так, что я и через год, когда с января 1872 года роман стал появляться в"Отечественных записках", не довел его еще далеко до конца и, больной, уехал в ноябре месяце за границу.
Вообще, в
личных сношениях он был очень приятный человек; а с актером я никогда не имел дела, потому что с 1862 до 80-х годов лично ничего не ставил в Петербурге; а к этому
времени Бурдин уже вышел в отставку и вскоре умер.
Напряженное чувство личности,
личного спасения (у монашества) и
личной чести (у рыцарства) утверждалось в эпоху, которую принято считать
временем полного порабощения личности.
Жажда
личного спасения стала основным мотивом истории, и временное непонимание смысла истории, смысла земного существования человечества во
времени стало как бы исполнением этого смысла.
Заметка хроникера «Петербургской газеты» ценна тою наивною грубостью и прямотою, с которою она высказывает господствующий в публике взгляд на законность и необходимость закрепощения врачей. «Являются ли врачи безусловно свободными людьми, могущими располагать своим
временем по
личному желанию?» Речь тут идет не о служащих врачах, которые, принимая выгоды и обеспечение службы, тем самым, конечно, отказываются от «безусловной свободы»; речь — о врачах вообще, по отношению к которым люди самих себя не считают связанными решительно ничем.
Внутренние их устои не колебались анализом, и честные люди того
времени не знали глубокого душевного разлада, вытекающего из сознания
личной ответственности за «весь порядок вещей»…
Я хочу говорить не о себе, а о вас и, устранив на
время все
личные счеты, буду с вами объясняться просто как член известной ассоциации с другим членом той же ассоциации.
Все это, разумеется, может случиться только тогда, когда мы всецело решимся довериться тем истинам, которые выработаны частию людьми нашего взгляда за границею, а частию нами самими. Будем лучше руководиться тем, что выработает
время, то есть самая жизнь, нежели своим
личным, минутным и, следовательно, не беспристрастным мнением».
Совершенно расстроенный тем, что
личное свиданье с графиней Варварой Павловной, для получения которого им было потрачено столько трудов, усилий и
времени, не привело ни к каким результатам, сошел Гиршфельд в обширную швейцарскую.
Ее собственные поступки, ее
личные грехи и совершенные преступления всецело завладели ее мыслями. Она с каким-то непонятным наслаждением углублялась в свое прошлое, мучилась, ужасалась и в тоже
время упивалась, наслаждалась своим ужасом, своими мученьями. Перед ней предстал образ страдалицы Лиды в тот момент, когда бедная, обманутая в своей любви, чистая девушка спала могильным сном в своей кроватке.
«Она боялась помешать мне и себе работать, сделаться полезными человечеству. Она испугалась мысли, чтобы
время восторгов взаимной любви не стало для нас второй Капуей. Она принесла, быть может, свое
личное чувство, возможность своего
личного счастья на алтарь общего дела».
Поле оставалось свободно за Марьей Степановной, и она, с величайшей ревностью скупая ткацкие полотна, скатерти и салфетки для будущего приданого и заставляя семерых горничных слепить глаза за кружевными коклюшками, а трех вышивать в пяльцах разные ненужности для Вавы, — в то же самое
время с невероятной упорностью гнала и теснила ее, как
личного врага.
Хотя мы оба путешествовали по делам, от которых зависел только наш
личный интерес, но в то же
время нас ни на минуту не покидала мысль, что, кроме
личных интересов, у нашей жизни есть еще высшая цель, известная под названием"украшения столбцов".
Наконец ополчение, окончательно сформированное, двинулось. Я, впрочем, был уже в это
время в Петербурге и потому не мог быть
личным свидетелем развязки великой ополченской драмы. Я узнал об этой развязке из письма Погудина.
Нет сомнения, что при дворе была в то
время большая антиаракчеевская партия, которая видела в нем человека своей прямотой, бескорыстием и беззаветной преданностью престолу опасного для преследуемых ею
личных целей.
Еще ранее он решил после визита к Наталье Федоровне заехать в Грузино к графу Алексею Андреевичу, просившего его запискою заехать к нему для
личного рассказа о пережитых им днях во
время бунта.
Во
время польского мятежа он отказался однажды расстреливать пленных, несмотря на
личное приказание полкового командира.
Чтобы разговор как-нибудь не перешел на
личные отношения, Вихров принялся было рассказывать и прежнее свое путешествие в Учню, но в это
время к нему подошла хозяйка дома и, тронув его легонько веером по плечу, сказала ему...
— Общину выдумали, во-первых, не в Петербурге, — начал ему отвечать в явно насмешливом тоне Плавин, — а скорей в Москве; но и там ее не выдумали, потому что она долгое
время существовала у нашего народа, была им любима и охраняема; а то, что вы говорите, как он не любит ее теперь, то это опять только один ваш
личный взгляд!
Обед начался очень весело, и на
время все забыли про свои
личные счеты и мелкие недоразумения.
Он еще внимательнее ловил голоса окружающей природы и, сливая смутные ощущения с привычными родными мотивами, по
временам умел обобщить их свободной импровизацией, в которой трудно было отличить, где кончается народный, привычный уху мотив и где начинается
личное творчество.
Лицо у него было сердитое, и странно мне было, что он сам заговорил. Обыкновенно случалось прежде, всегда, когда я заходил к нему (впрочем, очень редко), что он нахмуренно садился в угол, сердито отвечал и только после долгого
времени совершенно оживлялся и начинал говорить с удовольствием. Зато, прощаясь, опять, всякий раз, непременно нахмуривался и выпускал вас, точно выживал от себя своего
личного неприятеля.
Мировой возраст христианства, мировые
времена и сроки религиозного откровения не зависят от моих
личных заслуг в борьбе с грехом.